Призыв премьер-министра Японии Санаэ Такаити удалить из Устава ООН положения о так называемых «вражеских государствах» на первый взгляд выглядит как давно назревшая юридическая формальность. Однако на фоне стремительного укрепления военного потенциала Японии, пересмотра ограничений в сфере оборонного экспорта и всё более жёстких заявлений Токио по Тайваню эта инициатива приобретает гораздо более широкий политический смысл.
Выступая на общеполитических дебатах 81-й сессии Генеральной Ассамблеи ООН, Такаити заявила, что ссылки на «вражеские государства» должны быть исключены из статей 53, 77 и 107 Устава. Японский премьер сослалась на решение Всемирного саммита 2005 года и подчеркнула вклад Японии в деятельность ООН за семь десятилетий.
Формально аргумент Токио имеет под собой правовую основу. Генассамблея ООН ещё в 1995 году признала соответствующие положения устаревшими и выразила намерение начать процедуру их удаления. В 2005 году главы государств и правительств вновь подтвердили решение исключить упоминания «вражеских государств» из Устава. Однако необходимые изменения самого текста Устава до сих пор не были проведены.
Но почему именно сейчас эта тема вновь оказалась в центре внимания?
От юридического анахронизма — к политическому сигналу
Положения о «вражеских государствах» появились в Уставе ООН в совершенно иной международной реальности — сразу после Второй мировой войны. Они относятся к государствам, воевавшим против участников создания ООН, и сегодня прежде всего воспринимаются как историческое наследие послевоенного устройства.
Важно, однако, не преувеличивать их нынешнее практическое значение. Большинство государств рассматривает эти нормы как устаревшие, а Генассамблея давно зафиксировала намерение удалить их. Поэтому сама по себе японская инициатива не означает, что Токио добивается отмены какого-то реально используемого сегодня международного механизма.
Политический вопрос заключается в другом: почему японское руководство решило вновь сделать удаление этих положений заметной частью своей внешнеполитической повестки именно в период масштабной перестройки японской политики безопасности?
Именно здесь появляется пространство для разных интерпретаций.
С японской точки зрения, речь идёт о приведении Устава ООН в соответствие с современной реальностью. Токио подчёркивает, что за семь десятилетий после вступления в ООН Япония стала одним из крупных доноров и участников международных программ и позиционирует себя как миролюбивое государство. Японское правительство одновременно утверждает, что придерживается исключительно оборонительной политики.
Однако Китай смотрит на эту инициативу иначе.
Заместитель постоянного представителя КНР при ООН Сунь Лэй заявил, что международному сообществу следует обращать внимание не только на заявления Токио, но и на реальные действия японского правительства. Пекин связывает дискуссию об «удалении вражеских положений» с усилением военного потенциала Японии и изменениями её политики безопасности.
Именно это расхождение между официальным японским объяснением и китайской оценкой нынешнего курса Токио и составляет суть нынешнего спора.
Память о войне и новая японская политика безопасности
Для Китая вопрос имеет ещё и глубокое историческое измерение.
2026 год — 80-летие открытия Токийского процесса. Он начал работу 3 мая 1946 года и завершился в 1948 году; перед судом предстали руководители японского государства и военного руководства, обвинённые, в частности, в преступлениях против мира и военных преступлениях.
Поэтому совпадение нынешней дискуссии с юбилейным годом Токийского процесса для Пекина имеет очевидное символическое значение.
Особенно чувствительным остаётся вопрос Нанкинской трагедии. Документы о Нанкинской резне включены в программу ЮНЕСКО «Память мира». Общее число жертв Нанкинской резни, по данным Китая, составило более 300 тысяч человек.
Для китайского общества память об этих событиях является не отвлечённой страницей истории, а частью национальной исторической памяти. Поэтому любые инициативы, которые воспринимаются Пекином как попытка окончательно закрыть правовую и политическую страницу послевоенного урегулирования без параллельного обсуждения ответственности за агрессию, неизбежно вызывают болезненную реакцию.
Тем более что нынешний японский курс в сфере безопасности действительно заметно меняется.
В 2026 финансовом году расходы Японии на оборону по данным из открытых источников составили около 8,81 трлн иен, увеличившись на 3,9% в сравнении с предыдущим годом. В официальной японской оборонной политике особое место занимают развитие возможностей нанесения ударов на удалённые расстояния и другие направления усиления оборонного потенциала.
В апреле 2026 года правительство Японии также вновь пересмотрело правила передачи оборонного оборудования и технологий за рубеж, объяснив это необходимостью укрепления сдерживания и возможностей реагирования союзников и дружественных государств.
Одновременно министр обороны Синдзиро Коидзуми заявил о необходимости обсуждать без «табу» вопросы ядерного оружия и атомных подводных лодок. При этом официальная позиция правительства Японии пока предусматривает сохранение трёх неядерных принципов — не производить, не обладать и не размещать ядерное оружие.
Поэтому говорить о том, что Япония уже отказалась от этих принципов или приняла решение разместить у себя ядерное оружие, было бы преждевременно. Но сам факт появления подобных дискуссий на уровне руководства страны свидетельствует о заметном расширении пространства для обсуждения прежде немыслимых вариантов.
На этом фоне китайская обеспокоенность выглядит вполне объяснимой с точки зрения заявленной Пекином логики безопасности.
Тайвань, Китай и Казахстан: почему вопрос выходит далеко за пределы истории
Наиболее чувствительным современным элементом китайско-японских отношений остаётся Тайвань.
Высказывания Такаити о возможности того, что кризис вокруг Тайваня может создать для Японии ситуацию, допускающую применение военной силы, уже вызвали резкую реакцию Пекина. Эти заявления стали одним из факторов нынешнего ухудшения политического климата между двумя странами.
Китай рассматривает Тайвань как часть своей территории и считает любые попытки внешнего военного вмешательства в этот вопрос вмешательством во внутренние дела КНР. Япония, со своей стороны, связывает безопасность Тайваньского пролива с собственной национальной безопасностью.
Именно здесь историческая проблема соединяется с современной геополитикой.
Если Япония одновременно наращивает военные возможности, расширяет возможности экспорта оборонной продукции, обсуждает пересмотр прежних ограничений и всё активнее рассматривает сценарии, связанные с Тайванем, то призыв исключить из Устава ООН последние формальные напоминания о послевоенном статусе бывших держав Оси приобретает для соседей дополнительное политическое звучание.
Китай именно поэтому выступает против удаления этих положений в нынешних условиях. Пекин утверждает, что речь идёт не о сохранении «наказания» Японии, а о защите послевоенного международного порядка и необходимости не допустить возвращения милитаризма.
При этом существует и противоположная позиция. Япония указывает, что положения были признаны устаревшими подавляющим большинством государств и что сам Токио давно является полноправным участником системы ООН. Представитель Японии на нынешней сессии Генассамблеи вновь напомнил, что Китай голосовал за резолюции, признавшие эти положения устаревшими и предусматривавшие их удаление.
Таким образом, спор вокруг нескольких строк Устава фактически стал спором о том, как соотнести историческую память, современную безопасность и изменение роли Японии в Азии.
Казахстану нужен мирный баланс, а не новое разделение Азии
Для Казахстана развитие китайско-японских отношений имеет непосредственное практическое значение.
Астана последовательно развивает отношения и с Китаем, и с Японией, исходя прежде всего из национальных экономических интересов. Китай сегодня является крупнейшим торговым партнёром Казахстана: согласно открытым данным товарооборот между двумя странами по итогам 2025 года составил около $48,7 млрд. За семь месяцев 2026 года, по данным Министерства торговли Казахстана, взаимная торговля достигла $32,4 млрд.
Одновременно Казахстан заинтересован и в японских технологиях, инвестициях и промышленной кооперации. По данным МИД РК, совокупный объём японских инвестиций в Казахстан превышает $8,5 млрд, а в стране работают более 60 японских компаний. В 2025 году в Токио были подписаны более 60 двусторонних документов на сумму около $3,7 млрд., что стало одним из крупнейших пакетов соглашений за всю историю отношений двух стран.
Именно поэтому для Астаны принципиально важно, чтобы конкуренция крупных азиатских держав не превращалась в новое блоковое противостояние.
Позиция Казахстана по Тайваню при этом остаётся последовательной: Астана придерживается принципа «одного Китая». Такая позиция соответствует многолетней линии казахстанской дипломатии; ещё в официальных китайско-казахстанских документах подчёркивалось признание КНР единственным законным правительством Китая и Тайваня как части Китая.
Одновременно это не препятствует Казахстану развивать экономические связи с Японией.
Именно такой прагматичный подход, на мой взгляд, отвечает интересам всей Центральной Азии: поддерживать экономическое сотрудничество с разными центрами силы, но не допускать превращения региона в арену их геополитического противостояния.
Не стирать историю, а не позволить ей повториться
В конечном счёте спор вокруг «положений о вражеских государствах» имеет значение далеко за пределами юридической судьбы нескольких статей Устава ООН.
Япония вправе указывать на устарелость этих положений — и международное сообщество действительно признало их таковыми ещё несколько десятилетий назад. Но столь же очевидно, что изменение международно-правового статуса послевоенного наследия требует особой чувствительности к исторической памяти народов Азии и к последствиям современной политики безопасности.
Китайская позиция в этом вопросе основана прежде всего на требовании не отделять разговор о будущем от уроков Второй мировой войны. Японская позиция, напротив, исходит из того, что современная страна не должна бесконечно оставаться в юридической категории, созданной восемь десятилетий назад.
Между этими позициями существует пространство для дипломатии.
Возможно, именно здесь и находится наиболее разумный путь: не превращать исторические нормы в инструмент постоянного политического давления, но и не рассматривать историческую память как неудобное наследие, которое можно просто вычеркнуть.
Есть хорошее китайское выражение — 「以和为贵」(yǐ hé wéi guì) — «гармония превыше всего». В японской традиции есть близкая мысль — 「和を以て貴しとなす」(ва о моттэ тōтоси то насу): «согласие следует считать величайшей ценностью».
Для Китая, Японии и всего Азиатско-Тихоокеанского региона сегодня особенно важно, чтобы эти слова оставались не только поговорками. Нормализация отношений, взаимное уважение исторической памяти и отказ от опасной эскалации отвечали бы интересам не только Пекина и Токио, но и таких государств, как Казахстан, для которых стабильная и мирная Азия является важнейшим условием развития.
Кемар Машанло, главный редактор информационного-аналитического агентства Phoenix 24